... Он утверждал,
что она еще далеко не кончена, и сообщил нам любопытные подробности о своей
поездке в Германию, к одному известному ученому*, воззрение которого совпадало с
тем, что он, Иванов, хотел выразить в своей картине. Он намеревался пригласить
этого ученого в Рим для того, чтоб тот решил, точно ли соответствует картина
вышесказанному воззрению.
По словам Иванова, Штраус, вероятно, принял его за сумасшедшего, тем более
что разговор происходил со стороны Штрауса на латинском, а со стороны Иванова на
итальянском языке, так как Иванов не понимал по-немецки; должно притом заметить,
что Иванов плохо понимал по-латыни, а Штраус -- по-итальянски. Живо помню я
наивное, почти трогательное удивление Иванова, когда
* Д. Штраусу, автору "Жизни Иисуса Христа".
мы с Боткиным начали объяснять ему, что если бы даже Штраус согласился
приехать в Рим, или, точнее, если бы ему позволили туда приехать, все-таки бы он
не мог решить, достиг ли Иванов своей цели и передал ли его образ мыслей, потому
что для этого еще нужно было особенное понимание живописи, которым Штраус едва
ли обладал. Он мог не узнать воплощение своего собственного воззрения или,
наоборот, увидеть это воплощение там, где его не было.
-- Так-с, так-с, -- повторил Иванов, добродушно осклабляясь, пришепетывая и
мигая. -- Это очень интересно-с (любимое его словцо). Этого мне в голову не
приходило-с.
Долгое разобщение с людьми, уединенное житье с самим собою, с одной и той же,
постоянной, неизменной мыслью, наложило на Иванова особую печать; в нем было
что-то мистическое и детское, мудрое и забавное, всё в одно и то же время;
что-то чистое, искреннее и скрытное, даже хитрое. С первого взгляда всё существо
его казалось проникнуто какою-то недоверчивостью, какою-то то суровой, то
заискивающей робостью; но когда он привыкал к вам, а это происходило довольно
скоро, -- его мягкая душа так и раскрывалась. Он внезапно хохотал от самой
обыкновенной остроты, удивлялся до онемения самым общ..
|
