Что за торпеду ты подсунула нам под язычок? И откуда здесь лазерные лучи, вон те, что режут на куски слои жидкого воздуха? И кто запускает столитровые бутылки шампанского, эти вот, что свищут у нас над головами?..
А на другой стороне вдали расстилался город огромный, и главы его храмов сверкали в огненном отблеске вечернего солнца. На высоком берегу стояли два юноши. Оба, на заре жизни, ..
Муж ушел со двора, так повара оплошали!" Гость же себе на уме: "Добро, королева, спасибо! Пусть бы везде на дороге так плохо меня угощали!..
Создатель унылого, печального пейзажа, пронизанного мотивами томления, увядания, прощания с жизнью ("Осень", 1789; и др.), Н.Карамзин предвосхитил скорбную, "рыдальческую" линию в развитии русского чувства природы (Н.Некрасов, А.Белый и др.). Введя мотив несоответствия между состояниями природы и души ("Весенняя песнь меланхолика", 1788; "К самому себе", 1795), заложил основу для психологизма в пейзажной лирике.
Едва ли не главная заслуга Карамзина-пейзажиста - осознание глубинной поэтичности самой природы как предмета созерцания и источника вдохновения. Слова "Природа", "Натура" пишутся у Карамзина с прописной буквы: в его творчестве впервые создается, в русле руссоистских влияний, поэтический культ природы как таковой, отсюда и значение пейзажа, как средства "воспитания души". В стихотворениях "Поэзия", "Дарования" - раздумья поэта-пейзажиста о высших целях своего творчества, призыв к созерцанию природы, которая своей красотой облагораживает нравы и умиротворяет страсти. У Карамзина впервые поэзия вообще и пейзажная в особенности размышляет о самой себе.
Одним из первых Карамзин воспел Волгу ("Волга", 1793) [наряду с И.Дмитриевым ("К Волге"), 1794].
... О тайне Царской никто не узнал; но все примечали, что крепко Царь был печален - он все дожидался: вот придут за сыном; Днем он покоя не знал, и сна не ведал он ночью. Время, однако, текло, а никто не являлся. Царевич Рос не по дням - по часам; и сделался чудо-красавец. Вот наконец и царь Берендей о том, что случилось, Вовсе забыл... но другие не так забывчивы были. Раз царевич, охотой в лесу забавляясь, в густую Чащу заехал один. Он смотрит: все дико; поляна; Черные сосны кругом; на поляне дуплистая липа. Вдруг зашумело в дупле; он глядит: вылезает оттуда Чудный какой-то старик, с бородою зеленой, с глазами Также зелеными. "Здравствуй, Иван-царевич, - сказал он. - Долго тебя дожидалися мы; пора бы нас вспомнить". "Кто ты?" - царевич спросил. "Об этом после; теперь же Вот что ты сделай: отцу своему, царю Берендею, Мой поклон отнеси да скажи от меня: не пора ли, Царь Берендей, должок заплатить? Уж давно миновалось Время. Он сам остальное поймет. До свиданья". И с этим Словом исчез бородатый старик. Иван же царевич В крепкой думе поехал обратно из темного леса. Вот он к отцу своему, царю Берендею, приходит. "Батюшка царь-государь, - говорит он, - со мною случилось Чудо". И он рассказал о том, что видел и слышал. Царь Берендей побледнел как мертвец. "Беда, мой сердечный Друг, Иван-царевич! - воскликнул он, горько заплакав. - Видно, пришло нам расстаться!.." И страшную тайну о данной Клятве сыну открыл он. "Не плачь, не крушися, родитель, - Так отвечал Иван-царевич, - беда невелика. Дай мне коня; я поеду; а ты меня дожидайся; Тайну держи про себя, чтоб о ней здесь никто не проведал, Даже сама государыня-матушка. Если ж назад я К вам по прошествии целого года не буду, тогда уж Знайте, что нет на свете меня". Снарядили как должно В путь Ивана-царевича. Дал ему царь золотые Латы, меч и коня вороного; царица с мощами Крест на шею надела ему; отпели молебен; Нежно потом обнялися, поплакали... с богом! Поехал В путь Иван-царевич...
