- Вот один из самых важнейших случаев российской истории! - говорит
издатель сей повести. - Мудрый Иоанн должен был для славы и силы отечества
присоединить область Новогородскую к своей державе: хвала ему! Однако ж
сопротивление новогородцев не есть бунт каких-нибудь якобинцев: они
сражались за древние свои уставы и права, данные им отчасти самими великими
князьями, например Ярославом, утвердителем их вольности. Они поступили
только безрассудно: им должно было предвидеть, что сопротивление обратится в
гибель Новугороду, и благоразумие требовало от них добровольной жертвы.
В наших летописях мало подробностей сего великого происшествия, но
случай доставил мне в руки старинный манускрипт, который сообщаю здесь
любителям истории и сказок, исправив только слог его, темный и
невразумительный. Думаю, что это писано одним из знатных новогородцев,
переселенных великим князем Иоанном Васильевичем в другие города. Все
главные происшествия согласны с историек). И летописи и старинные песни
отдают справедливость великому уму Марфы Борецкой, сей чудной женщины,
которая умела овладеть народом и хотела (весьма некстати!) быть Катоном
своей республики.
Кажется, что старинный автор сей повести даже и в душе своей не винил
Иоанна. Это делает честь его справедливости, хотя при описании некоторых
случаев кровь новогородская явно играет в нем. Тайное побуждение, данное им
фанатизму Марфы, доказывает, что он видел в ней только страстную, пылкую,
умную, а не великую и не добродетельную женщину.
КНИГА ПЕРВАЯ
Раздался звук вечевого колокола, и вздрогнули сердца в Новегороде. Отцы
семейств вырываются из объятий супруг и детей, чтобы спешить, куда зовет их
отечество. Недоумение, любопытство, страх и надежда влекут граждан шумными
толпами на Великую площадь. Все спрашивают; никто не ответствует... Там,
против древнего дому Ярославова, уже собралися посадники с золотыми на груди
медалями, тысячские с высокими жезлами, бояре, люди житые с знаменами и
старосты всех пяти концов новогородских {Так назывались части города: Конец,
Иеровский, Гончарский, Славянский, Загородский и Плотнинский. (Примеч.
автора.)} с серебряными секирами. Но еще не видно никого на месте лобном,
или Вадимовом (где возвышался мраморный образ сего витязя). Народ криком
своим заглушает звон колокола и требует открытия веча.
... How the boy lived through the next few years no one ever knew. John McVey loitered in the streets and on the river bank and only awakened out of his habitual stupor when, driven by hunger or the craving for drink, he went for a day's work in some farmer's field at harvest time or joined a number of other idlers for an adventurous trip down river on a lumber raft. The baby was left shut up in the shack by the river or carried about wrapped in a soiled blanket. Soon after he was old enough to walk he was compelled to find work in order that he might eat. The boy of ten went listlessly about town at the heels of his father. The two found work, which the boy did while the man lay sleeping in the sun. They cleaned cisterns, swept out stores and saloons and at night went with a wheelbarrow and a box to remove and dump in the river the contents of out-houses. At fourteen Hugh was as tall as his father and almost without education. He could read a little and could write his own name, had picked up these accomplishments from other boys who came to fish with him in the river, but he had never been to school. For days sometimes he did nothing but lie half asleep in the shade of a bush on the river bank. The fish he caught on his more industrious days he sold for a few cents to some housewife, and thus got money to buy food for his big growing indolent body. Like an animal that has come to its maturity he turned away from his father, not because of resentment for his hard youth, but because he thought it time to begin to go his own way. In his fourteenth year and when the boy was on the point of sinking into the sort of animal-like stupor in which his father had lived, something happened to him. A railroad pushed its way down along the river to his town and he got a job as man of all work for the station master. He swept out the station, put trunks on trains, mowed the grass in the station yard and helped in a hundred odd ways the man who held the combined jobs of ticket seller, baggage master and telegraph operator at the little out-of-the-way place. Hugh began a little to awaken. He lived with his employer, Henry Shepard, and his wife, Sarah Shepard, and for the first time in his life sat down regularly at table...
