Только зачем вы написали это ужасное слово: "прискорбие"? Je ne puis pas souffrir се mot. Mettez (Я не переношу этого слова...
- "Ну, - скажет эстетик, - если так, то все кончено.Калитка навсегда сделается неприступною! Сквозь мою критику и..
У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
Карамзин Николай Михайлович [1 (12).12.1766, с. Михайловка, ныне Бузулукского района Оренбургской обл., - 22.5 (3.6).1826, Петербург], русский писатель, публицист и историк. Сын помещика Симбирской губернии. Образование получил дома, затем в Москве - в частном пансионе (до 1783); посещал также лекции в Московском университете. Сблизился с масонами из окружения Н. И. Новикова. Для формирования мировоззрения и литературных взглядов К. показателен его интерес к философии Просвещения, к творчеству английских и немецких писателей-сентименталистов. В журнале Новикова "Детское чтение для сердца и разума" опубликованы многочисленные переводы К. и его оригинальная повесть "Евгений и Юлия" (1789). В 1789 К. порвал с масонами. Совершил путешествие по Западной Европе. Вернувшись в Россию, издавал "Московский журнал" (1791-92), в котором опубликовал и свои художественные произведения (основная часть "Писем русского путешественника", повести "Лиодор", "Бедная Лиза.", "Наталья, боярская дочь", стихотворения "Поэзия", "К Милости" и др.). Журнал, печатавший также критические статьи и рецензии К. на литературные и театральные темы, пропагандировал эстетическую программу русского сентиментализма.
К Великой французской революции К. отнёсся с пристальным вниманием. Период якобинской диктатуры (1793-94) вызвал у него настроение разочарованности. Позже К. в целом положительно относился к буржуазному правопорядку, который был сохранён и упрочен Наполеоном I. После вынужденного почти полного молчания в царствование Павла I К. вновь выступил как публицист, обосновывая в своём журнале "Вестник Европы" программу
умеренного консерватизма. В этом же журнале была опубликована его историческая повесть "Марфа Посадница, или Покорение Новгорода" (1803), утверждавшая неизбежность победы самодержавия над вольным городом.
Литературная деятельность К., признанного главы рус. сентиментализма, сыграла большую роль в разработке рус. литературой проблемы личности, в совершенствовании художественных средств изображения внутреннего мира человека, в развитии русского литературного языка. Ранняя проза К. оказала влияние на творчество В. А. Жуковского, К. Н. Батюшкова, молодого А. С. Пушкина.
С середины 1790-х гг. определился интерес К. к проблемам истории. Он оставляет художественную литературу и работает главным образом над "Историей государства Российского" (т. 1-8, 1816-17; т. 9, 1821; т. 10-11, 1824; т. 12, 1829; переизд. неоднократно), которая стала не только значительным историческим трудом, но и крупным явлением рус. художественной прозы, послужила основным источником для пушкинского "Бориса Годунова" и рус. исторической драматургии 1830-х гг.
И. З. Серман.
Исторические взгляды К. вытекали из рационалистического (см. Рационализм) представления о ходе общественного развития: история человечества есть история всемирного прогресса, основу которого составляет борьба разума с заблуждением, просвещения - с невежеством. Решающую роль в истории, по К., играют великие люди. Все усилия К. употреблял на раскрытие идейных и моральных мотивировок действий исторических личностей. Психологический анализ является для него основным приёмом объяснения исторических событий. К. видел в истории науку, призванную наставлять людей в их общественной деятельности. К. защищал незыблемость самодержавия и необходимость сохранения крепостных отношений, осудил восстание декабристов и одобрил расправу над ними. В "Записке о древней и новой России" (1811) выступил с резкой критикой проектов государственных преобразований М. М. Сперанского.
К. - сторонник норманской теории происхождения Русского государства. Периодизация русской истории К. очень близка к периодизации В. Н. Татищева и М. М. Щербатова. Все они отождествляют историю страны с историей государства, а историю государства - с историей самодержавия. Однако К. внёс много нового как в понимание общего хода рус. истории, так и в оценки отдельных исторических событий. В отличие от Татищева и Щербатова, видевших в удельной системе только движение назад и результат неразумной политики великих князей, деливших государство между сыновьями, К. считал, что удельная система была феодальной и "сообразна с обстоятельствами и духом времени" и что она была свойственна всем странам Западной Европы. Образование единого государства при Иване III он рассматривал как процесс, аналогичный (и единовременный) процессу образования крупных централизованных государств в Западной Европе. К. не удовлетворялся чисто рационалистическим объяснением исторических событий и в ряде случаев использовал так называемый прагматический (см. Прагматизм) взгляд на историю и историко-сравнительный метод, что ставило К. на уровень передовой исторической науки того времени. Он впервые использовал большое число исторических документов, в том числе Троицкую, Лаврентьевскую, Ипатьевскую летописи, Двинские грамоты, Судебники, свидетельства иностранцев и прочие. Извлечения из документов К. поместил в пространных примечаниях к своей "Истории", которые долгое время играли роль своеобразного архива. Однако в тексте "Истории" К. нередко отходил от источника или отдавал предпочтение менее достоверному источнику в угоду своим политическим целям и монархической исторической концепции или из желания "оживить" и "расцветить" события.
"История" К. содействовала повышению интереса к отечественной истории в различных слоях русского общества. Она знаменовала новый этап в развитии дворянского направления в русской исторической науке. Историческая концепция К. стала официальной концепцией, поддерживаемой государственной властью. Своим духовным отцом считали К. славянофилы. Отрицательно отнеслись к "Истории" К. представители прогрессивного лагеря (декабристы, В. Г. Белинский, Н. Г. Чернышевский). Критическое отношение встретила "История" К. со стороны представителей складывавшейся русской буржуазной историографии (М. Т. Каченовский, Н. А. Полевой, С. М. Соловьев).
И. А. Кудрявцев
Соч.: Соч., т. 1-9, 3 изд., М., 1820; Избр. соч. [Вступ. ст. П. Н. Беркова и Г. П. Макогоненко], т. 1-2, М., 1964; Полн. собр. стихотворений. [Вступ. ст., ред. и примеч. Ю. М. Лотмана], М. - Л., 1966.
Лит.: Погодин М. П., Н. М. Карамзин по его сочинениям, письмам и отзывам современников, ч. 1-2, М., 1866; Бестужев-Рюмин К., Биографии и характеристики, СПБ, 1882; Гуковский Г. А., Карамзин, в кн.: История русской литературы, т. 5, М. - Л., 1941; Рубинштейн Н. Л., Русская историография, М., 1941; Очерки истории исторической науки в СССР, т. 1, М., 1955; Историография истории СССР с древнейших времён до Великой Октябрьской социалистической революции, М., 1961; Купреянова Е. Н., Русский роман первой четверти XIX в. От сентиментальной повести к роману, в кн.: История русского романа, т. 1, М. - Л., 1962; Вацуро В., "Подвиг честного человека", в сборнике: Прометей, т. 5, М., 1968; Кислягина Л. Г., К вопросу о развитии социально-политических взглядов Н. М. Карамзина в 90-х годах XVIII столетия, "Вестник МГУ", Серия 12, История, 1968, ? 5; Кулакова Л. И., Эстетические взгляды Карамзина, в её кн.: Очерки истории русской эстетической мысли XVIII в., Л., 1968; Державин и Карамзин в литературном движении XVIII - начала XIX вв. [Сборник], Л., 1969; История русской литературы XIX в. Библиографический указатель, М. - Л., 1962.
... Но дело не в том. Кучо знал хорошо, что люди просто глохнут, покланявшись по стольку раз. Пыхтишь ведь ртом и носом, уши - близко, и ты слышишь только свой вдох и выдох, слышишь, как поднимаются и опускаются руки, как впиваются пальцы и ногти в мягкую землю, хватают камень, швыряют его на платформу, и ты нагибаешься, разгибаешься, нагибаешься, разгибаешься, а хребет твой Ходит вверхвниз, словно на шарнирах. Люди оглохли и слышали лишь свое дыхание; люди ослепли от пыли, которую сами подняли; люди обливались липким потом, пока свисток начальника, укрытого от глаз в камышовой лачуге с соломенной крышей, не возвещал обеденного перерыва. Женщины, злые обманщицы, лукаво пересмеивались, продавая им лепешки, сушеный сыр, колбасу, моронгас, вареные плоды чайоте, юку, фасолевые пирожки. А рабочие пили воду из крана, не касаясь его губами, потому что на солнце он раскалился, как ручка сковороды, плескали воду на лицо и на голову, утирались листьями, валявшимися поближе, только бы не крапивой, и оборачивались к еде, которую принесли торговки. С маисовых лепешек стекал зеленый перечный соус. Бобы, жирное мясо, вареная картошка, ломти агуакате, сыр, пироги с маслянистой, острой начинкой... Кофе с молоком - верней, молоко с кофе - лился из бидонов в оловянные кружки, жидкое молоко с черными точками, как бы в веснушках кофеинок; люди макали в него вместе с пальцами лепешки и хлеб, а потом вынимали разбухшие куски и совали их в рот, отгоняя мух от усов. От женщин исходил такой пронзительный запах, что мужчины старались прикоснуться к ним и хотели бы тут же повалить так же резко, как бросали камень на платформу, и поясницу ломило от вожделения, как от работы, и в носу жгло. Но женщины сбивались в плотный ком волос, горячих грудей под грязными блузками, толстых задов и от мужчин ускользали, бросая туманные обещания, которые, впрочем, выполняли, ибо многие уже были с брюхом. Свисток возвещал конец перерыва. Еще ощущая вкус пищи - сколько ни ешь, им все не хватало,люди принимались за работу. Кто-то закричал. Глыба фунтов в двести упала ему на ногу и отдавила пальцы...
