На все это Потап отвечал сердитым взглядом и забирался на передок почти с ногами. Барин между тем переносил свое внимание на другие предметы...
. . The monitors, as they heard the lessons, looked with one eye under the desk, where a roll or dumpling or pumpkin seeds stuck out of their subordinate's pocket...
Его собеседник, мистер Шелби, производил впечатление истинного джентльмена, а убранство и весь тон дома свидетельствовали о том, что хозяева е..
«История государства Российского. Том 4», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 5», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 6», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 7», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 8», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 10», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 11», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«История государства Российского. Том 12», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Стихотворения», закладка на странице 10 (прочитано 69%)
Карамзин Николай Михайлович
1. * * *
Часто здесь в юдоли мрачной
Слезы льются из очей;
Часто страждет и томится,
Терпит много человек.
Часто здесь ужасны бури
Жизни океан мятут;
Ладия наша крушится
Часто среди ярых волн.
Наслаждаясь, унываем;
Веселяся, слезы льем.
Что забава, то причина
Новая крушить себя.
На кусту здесь Филомела
Нежны песенки поет;
Ей внимая, воздыхаешь,
Вспомня, сколько беден ты.
Чем во внешности утехи
Чаще будешь ты искать,
Тем ты более постраждешь,
В жизни горечи найдешь.
Что в том нужды, что страдаешь
Ты почасту от себя?
Ты, страдая, смело можешь
Звать несчастливым тебя.
Но ты должен постараться
Скорби уменьшать свои,
Сколь возможешь утешаться,
Меньше мучить сам себя.
Впредь не думай, что случиться
Может страшного тебе;
Коль случилось, ободряйся;
Что прошло, позабывай.
Не ликуй ты при забавах,
Чтоб не плакать после их;
Чем кто более смеется,
Тем вздыхает чаще тот.
Ни к чему не прилепляйся
Слишком сильно на земле;
Ты здесь странник, не хозяин:
Всё оставить должен ты.
Будь уверен, что здесь счастье
Не живет между людей;
Что здесь счастьем называют,
То едина счастья тень.
1787
2. < ИЗ ПИСЬМА К И. И. ДМИТРИЕВУ >
Но что же скажем мы о времени прошедшем?
Какими радостьми, мой друг, питались в нем?
Мы жили, жили мы - и более не скажем,
И более сказать не можем ничего.
Уже наш шар земной едва не четверть века
Свершает круглый путь, вкруг солнца обходя,
Как я пришел в сей мир, иль, попросту, родился;
Но всё, мой друг, мне всё казалось время сном -
Бывали страшны сны, бывали и приятны;
Но значат ли что сны? Не суть ли только дым?
1787
3. * * *
Счастье истинно хранится
Выше звезд, на небесах;
Здесь живя, ты не возможешь
Никогда найти его.
Есть здесь счастие едино,
Буде так сказать могу,
Коим в мире обладая,
Лучшим обладаешь ты.
Верна дружба! ты едина
Есть блаженство на земле;
Кто тобою усладился,
Тот недаром в мире жил.
... The country was then experiencing what he would later call "a
sudden and almost universal turning of men from the old handicrafts towards
our modern life of machines." There were still people in Clyde who
remembered the frontier, and like America itself, the town lived by a
mixture of diluted Calvinism and a strong belief in "progress," Young
Sherwood, known as "Jobby"—the boy always ready to work—showed the kind of
entrepreneurial spirit that Clyde respected: folks expected him to become a
"go-getter," And for a time he did. Moving to Chicago in his early twenties,
he worked in an advertising agency where he proved adept at turning out
copy. "I create nothing, I boost, I boost," he said about himself, even as,
on the side, he was trying to write short stories.
In 1904 Anderson married and three years later moved to Elyria, a town
forty miles west of Cleveland, where he established a firm that sold paint.
"I was going to be a rich man.... Next year a bigger house; and after that,
presumably, a country estate." Later he would say about his years in Elyria,
"I was a good deal of a Babbitt, but never completely one." Something drove
him to write, perhaps one of those shapeless hungers—a need for
self-expression? a wish to find a more authentic kind of experience?— that
would become a recurrent motif in his fiction.
And then, in 1912, occurred the great turning point in Anderson's life.
Plainly put, he suffered a nervous breakdown, though in his memoirs he would
elevate this into a moment of liberation in which he abandoned the sterility
of commerce and turned to the rewards of literature. Nor was this, I
believe, merely a deception on Anderson's part, since the breakdown painful
as it surely was, did help precipitate a basic change in his life. At the
age of 36, he left behind his business and moved to Chicago, becoming one of
the rebellious writers and cultural bohemians in the group that has since
come to be called the "Chicago Renaissance...
