Не надо также пэй визит какой-нибудь старухе еврейке в ее шопе и сажать ее верхом на кассу, выгребая у нее на глазах дневную выручку. Но! Как говорится, мани не главное...
bsp; БЛАГОРОДНЫЙ ТЕАТР ..
.. Однако ж не худо заглянуть в канцелярию... да как же туда отправиться? карету приказать — невозможно; нечего делать — пойти пешком, хоть и неприлично...
«Марфа-посадница, или покорение Новагорода», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Остров Борнгольм», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Письма русского путешественника», закладка на странице 10 (прочитано 2%)
Карамзин Николай Михайлович
Письмо к издателю журнала
Признаюсь вам, государь мой, что я не читаю вашего журнала, а желаю,
чтобы вы поместили в нем мое письмо. Для чего? Сам не знаю. Более сорока лет
живу на свете и никогда еще не давал себе отчета ни в желаниях, ни в делах
своих. Великое слово "так" было всегда моим девизом.
Я намерен говорить о себе: вздумал и пишу - свою исповедь, не думая,
приятна ли будет она для читателей. Нынешний век можно назвать веком
откровенности в физическом и нравственном смысле: взгляните на милых наших
красавиц!.. Некогда люди прятались в темных домах и под щитом высоких
заборов. Теперь везде светлые домы и большие окна на улицу: просим смотреть!
Мы хотим жить, действовать и мыслить в прозрачном стекле. Ныне люди
путешествуют не для того, чтобы узнать и верно описать другие земли, но
чтобы иметь случай поговорить о себе; ныне всякий сочинитель романа спешит
как можно скорее сообщить свой образ мыслей о важных и неважных предметах.
Сверх того, сколько выходит книг под титулом: "Мои опыты", "Тайный журнал
моего сердца"! Что за перо, то и за искреннее признание. Как скоро нет в
человеке старомодного варварского стыда, то всего легче быть автором
исповеди. Тут не надобно ломать головы; надобно только вспомнить проказы
свои, и книга готова.
Однако ж не думайте, чтобы я хотел оправдываться примерами; нет, такая
мысль оскорбительна для моего самолюбия. Следую только собственному движению
и замечаю мимоходом, что оно некоторым образом согласно с общим; но сохрани
меня бог казаться рабским подражателем! Для того, в противность всем
исповедникам, наперед сказываю, что признания мои не имеют никакой
нравственной цели. Пишу - так! Еще и другим отличусь от моих собратий -
авторов, а именно краткостию. Они умеют расплодить самое ничто; я самые
важные случаи жизни своей опишу на листочке.
Начну уверением, что натура произвела меня совершенно особенным
человеком и что судьба все случаи жизни моей запечатлела какою-то отменною
печатию. Например, я родился сыном богатого, знатного господина - и вырос
шалуном! Делал всякие проказы - и не был сечен! Выучился по-французски - и
не знал народного языка своего! Играл десяти лет на театре - и в пятнадцать
лет не имел идеи о должностях человека и гражданина.
На шестнадцатом году дали мне изрядный чин и отправили меня в чужие
край, не сказав для чего. Правда, что со мною поехал гофмейстер, женевец
(прошу заметить, а не француз, потому что в это время французские гувернеры
в знатных домах наших выходили уже из моды), которому даны были все нужные
наставления. Господин Мендель знал, к чему по большей части готовится
знатный молодой человек, а всего более знал свои выгоды - и поступал со мною
вследствие своего благоразумного плана.
...
Beneath it, a bodice of darker silk showed at the arms and
neck, with loose sleeves in keeping. The whole costume, though
quite simple in style, a compromise either for afternoon or
evening, was charming in its novelty, charming too in the way it
permitted the utmost liberty and variety of movement to the lithe
limbs of its wearer. But it was her face particularly that struck
Alan Merrick at first sight. That face was above all things the
face of a free woman. Something so frank and fearless shone in
Herminia's glance, as her eye met his, that Alan, who respected
human freedom above all other qualities in man or woman, was taken
on the spot by its perfect air of untrammelled liberty. Yet it was
subtle and beautiful too, undeniably beautiful. Herminia Barton's
features, I think, were even more striking in their way in later
life, when sorrow had stamped her, and the mark of her willing
martyrdom for humanity's sake was deeply printed upon them. But
their beauty then was the beauty of holiness, which not all can
appreciate. In her younger days, as Alan Merrick first saw her,
she was beautiful still with the first flush of health and strength
and womanhood in a free and vigorous English girl's body. A
certain lofty serenity, not untouched with pathos, seemed to strike
the keynote. But that was not all. Some hint of every element in
the highest loveliness met in that face and form,—physical,
intellectual, emotional, moral.
"You'll like him, Herminia," Mrs. Dewsbury said, nodding. "He's
one of your own kind, as dreadful as you are; very free and
advanced; a perfect firebrand. In fact, my dear child, I don't
know which of you makes my hair stand on end most." And with that
introductory hint, she left the pair forthwith to their own
devices.
Mrs. Dewsbury was right. It took those two but little time to feel
quite at home with one another. Built of similar mould, each
seemed instinctively to grasp what each was aiming at...
