Главным Waiter'ом в "Royal Hotel" [официантом в "Королевском отеле" (англ.)] был человек неп..
este periodico de combate, que, por no poder pagar un redactor encargado del servicio telegrafico, tenia el director que trabajar hasta la madrugada, o sea hasta que, redactados los ultimos..
Это может быть только Георг Фогель, Петер Дингельдайн или я, потому как мы трое - самые старослужащие. Ты должен устроить, чтобы тех двоих услал..
«Марфа-посадница, или покорение Новагорода», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Остров Борнгольм», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Карамзин Николай Михайлович
Слезы
заразительны, мои милые, а особливо в таком случае.
Но вы мне всегда любезнее, и с вами надлежало расстаться. Сердце мое
так много чувствовало, что я говорить забывал. Но что вам сказывать! -
Минута, в которую мы прощались, была такова, что тысячи приятных минут в
будущем едва ли мне за нее заплатят.
Милый Птрв. провожал меня до заставы. Там обнялись мы с ним, и еще в
первый раз видел я слезы его; там сел я в кибитку, взглянул на Москву, где
оставалось для меня столько любезного, и сказал: прости! Колокольчик
зазвенел, лошади помчались... и друг ваш осиротел в мире, осиротел в душе
своей!
Все прошедшее есть сон и тень: ах! где, где часы, в которые так хорошо
бывало сердцу моему посреди вас, милые? - Если бы человеку, самому
благополучному, вдруг открылось будущее, то замерло бы сердце его от ужаса и
язык его онемел бы в самую ту минуту, в которую он думал назвать себя
счастливейшим из смертных!..
Во всю дорогу не приходило мне в голову ни одной радостной мысли; а на
последней станции к Твери грусть моя так усилилась, что я в деревенском
трактире, стоя перед карикатурами королевы французской и римского
императора, хотел бы, как говорит Шекспир, выплакать сердце свое. Там-то все
оставленное мною явилось мне в таком трогательном виде. - Но полно, полно!
Мне опять становится чрезмерно грустно. - Простите! Дай бог вам утешений. -
Помните друга, но без всякого горестного чувства!
С.-Петербург, 26 мая 1789
Прожив здесь пять дней, друзья мои, через час поеду в Ригу.
В Петербурге я не веселился. Приехав к своему Д*, нашел его в крайнем
унынии. Сей достойный, любезный человек {Его уже нет в здешнем свете.}
открыл мне свое сердце: оно чувствительно - он несчастлив!.. "Состояние мое
совсем твоему противоположно, - сказал он со вздохом, - главное твое желание
исполняется: ты едешь наслаждаться, веселиться; а я поеду искать смерти,
которая одна может окончить мое страдание". Я не смел утешать его и
довольствовался одним сердечным участием в его горести. "Но не думай, мой
друг, - сказал я ему, - чтобы ты видел перед собою человека, довольного
своею судьбою; приобретая одно, лишаюсь другого и жалею". - Оба мы вместе от
всего сердца жаловались на несчастный жребий человечества или молчали. По
вечерам прохаживались в Летнем саду и всегда больше думали, нежели говорили;
каждый о своем думал. До обеда бывал я на бирже, чтобы видеться с знакомым
своим англичанином, через которого надлежало мне получить векселя. Там,
смотря на корабли, я вздумал было ехать водою, в Данциг, в Штетин или в
Любек, чтобы скорее быть в Германии. Англичанин мне то же советовал и сыскал
капитана, который через несколько дней хотел плыть в Штетин.
... Of course, Sir Charles didn't believe a word of it; but his curiosity was roused; he wished to see and judge for himself of the wonderful thought-reader.
"What would be his terms, do you think, for a private seance" he asked of Madame Picardet, the lady to whom the Seer had successfully predicted the winning numbers.
"He does not work for money," Madame Picardet answered, "but for the good of humanity. I'm sure he would gladly come and exhibit for nothing his miraculous faculties."
"Nonsense!" Sir Charles answered. "The man must live. I'd pay him five guineas, though, to see him alone. What hotel is he stopping at?"
"The Cosmopolitan, I think," the lady answered. "Oh no; I remember now, the Westminster."
Sir Charles turned to me quietly. "Look here, Seymour," he whispered. "Go round to this fellow's place immediately after dinner, and offer him five pounds to give a private seance at once in my rooms without mentioning who I am to him; keep the name quite quiet. Bring him back with you, too, and come straight upstairs with him, so that there may be no collusion. We'll see just how much the fellow can tell us."
I went, as directed. I found the Seer a very remarkable and interesting person. He stood about Sir Charles's own height, but was slimmer and straighter, with an aquiline nose, strangely piercing eyes, very large, black pupils, and a finely-chiselled, close-shaven face like the bust of Antinous in our hall in Mayfair. What gave him his most characteristic touch, however, was his odd head of hair, curly and wavy like Paderewski's, standing out in a halo round his high white forehead and his delicate profile...
