Только жаркий климат Италии мог произвести такого романиста, каков был
Ариост. Читая его поэму, нельзя не удивляться неистощимости его воображения,
которое героя за героем, приключение за приключением и чудо за чудом
вымышляет: лабиринт, в котором дорожка пересекает дорожку и где гуляющий
теряется и выходу не видит!
Не будем сравнивать Ариоста ни с Гомером, ни с Виргилием, ниже с
Тассом. Довольно, что он нравится в праздные, спокойные часы - нравится,
несмотря на безобразность и нелепость некоторых вымыслов (которые заставили
кардинала Эстского, его покровителя, спросить у него: "Где набрал ты столько
вздору, господин Людовик?" - "Dove diavolo, messer Ludovico, avete pigliate
tante coglionerie?"). После прекраснейших фигур выходят у него на сцену
престранные карикатуры; после печального явления следует смешное; то видим
нежную Олимпию, оставленную неверным супругом на пустом острову, сидящую на
утесе и неподвижно смотрящую на волны, - то храброго Роланда, который лезет
с канатами в рот к морскому чудовищу, утверждает там якорь и потом, бросясь
опять в воду и выплыв на берег, вытаскивает туда и огромного неприятеля
своего. Ариост презирал правдоподобие в вымыслах, презирал единство
действия; но за всем тем занимает и нравится, даже и тогда, когда читаешь
его не в сладкогласных италиянских строфах, а в сухом прозаическом переводе.
Сия первая книга русского "Роланда" переведена не с нового французского
перевода, вышедшего, если не ошибаюсь, года за три перед сим, а с того,
который в 1741 году издал господин Мирабо, член Французской академии, под
своим именем. Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут
славянщизною и довольно чист. Кто не может читать "Роланда" ни на каком
другом языке, тому, конечно, сей Русский перевод будет приятен и тот,
конечно, пожелает, чтобы г. переводчик выдал и следующие части; а рецензент,
с своей стороны, желает того, чтобы слог был в них еще правильнее и чище,
нежели в первой, где по местам встречаются такие выражения: "Он клялся, что
не иной какой шишак будет прикрывать его голову, как не тот, который Роланд
некогда отнял"; и проч. "Граф был не меньше учтив и человеколюбив, сколько
был храбр" и проч. - "Вследствие чего, дабы" и проч. (Это слишком
по-приказному и очень противно в устах такой женщины, которая, по описанию
Ариостову, была прекраснее Венеры.) - "Она (т. е. Ариостова комедия) из
числа самых вольных Аристофановых комедий". (Если пиеса Ариостова, то она не
может быть из числа Аристофановых пиес. Надлежало бы сказать: "Она
принадлежит к роду таких-то комедий" и проч.) Господин переводчик, конечно,
не осердится на рецензента за сие желание.
Примечания
Впервые опубликовано в "Московском журнале", 1791, июнь.
Стр. 101. ...тот, конечно, пожелает, чтобы г. переводчик выдал и следующие
части... - Переводчик Петр Молчанов в 1791 году издал только первую часть поэмы;
в 1793 году вышли еще две части.
... Вшел я в боярские покои; подошла ко мне боярская боярыня. Не чудно ли это, что дьячью служанку называли боярынею? Сия боярыня была охвата в два, в подкапке, в телогрее и босиком. "Боярин,— говорила она,— в мыльне и уже выпарился, скоро изволит выйти". Подьяческое племя с самого младенчества привыкает, и терпят они легко, как их по спине секут, а намерение то, чтобы не тако трудно было телесное наказание, ежели по силе уложенья и указов нужда того потребует, и заставляют подьячие холопьям своим сечь себя в бане и велят себя до тех сечь пор, покамест побагровеет спина; как они под патогами ни кричат, однако когда то окончится, так они становятся еще бодряе того, нежели были, и ради того патоги — их обыкновенная забава, и чтобы воскресенье как праздничный день проводить им повеселяе, так они по всякую субботу себя сечь приказывают, хотя иные говорят, будто они терпят это добровольно за соделанные во всю неделю плутни и что перед праздником полагают на себя сию епитимью, подобием христиан Западной церкви, и что подьячие, не дав себя ввечеру в субботу высечь, не ходят к обедне в воскресенье, а когда и придут, так стоят только в трапезе, будучи оскверненны. Я бы к нему в субботу ввечеру, конечно, не роехал, ведая, что все приказные служители секутся в это время в банях патожьями; да что делать? я был кадет; в прочие дни надлежало учиться и быть у себя, а воскресенье для кадетов — день отдохновения, а для подьячих — день пьянства, и так один только вечер субботы мне к тому остался. Вышел боярин из застенка; я ему подал письмо, а того, что я с деньгами пришел, он не ведал и принял меня спесиво. Я ему подал грамотку, он надел очки, грамотку распечатал и почал читать. Суровый его вид переменился, когда он дочел до того места, где о пятидесяти рублях помянуто было. Прочет письмо, обозрел меня очень жадно, со мною ли те деньги, и когда я ему стал их подавать, говорил он: "На что это? это, право, напрасно". О приказная душа! на что было такое лицемерие? — говорит: "На что это?" — и берет. А что это напрасно, это подлинно: я это знал, хотя бы ты и не сказал...
