Только жаркий климат Италии мог произвести такого романиста, каков был
Ариост. Читая его поэму, нельзя не удивляться неистощимости его воображения,
которое героя за героем, приключение за приключением и чудо за чудом
вымышляет: лабиринт, в котором дорожка пересекает дорожку и где гуляющий
теряется и выходу не видит!
Не будем сравнивать Ариоста ни с Гомером, ни с Виргилием, ниже с
Тассом. Довольно, что он нравится в праздные, спокойные часы - нравится,
несмотря на безобразность и нелепость некоторых вымыслов (которые заставили
кардинала Эстского, его покровителя, спросить у него: "Где набрал ты столько
вздору, господин Людовик?" - "Dove diavolo, messer Ludovico, avete pigliate
tante coglionerie?"). После прекраснейших фигур выходят у него на сцену
престранные карикатуры; после печального явления следует смешное; то видим
нежную Олимпию, оставленную неверным супругом на пустом острову, сидящую на
утесе и неподвижно смотрящую на волны, - то храброго Роланда, который лезет
с канатами в рот к морскому чудовищу, утверждает там якорь и потом, бросясь
опять в воду и выплыв на берег, вытаскивает туда и огромного неприятеля
своего. Ариост презирал правдоподобие в вымыслах, презирал единство
действия; но за всем тем занимает и нравится, даже и тогда, когда читаешь
его не в сладкогласных италиянских строфах, а в сухом прозаическом переводе.
Сия первая книга русского "Роланда" переведена не с нового французского
перевода, вышедшего, если не ошибаюсь, года за три перед сим, а с того,
который в 1741 году издал господин Мирабо, член Французской академии, под
своим именем. Слог нашего переводчика можно назвать изрядным; он не надут
славянщизною и довольно чист. Кто не может читать "Роланда" ни на каком
другом языке, тому, конечно, сей Русский перевод будет приятен и тот,
конечно, пожелает, чтобы г. переводчик выдал и следующие части; а рецензент,
с своей стороны, желает того, чтобы слог был в них еще правильнее и чище,
нежели в первой, где по местам встречаются такие выражения: "Он клялся, что
не иной какой шишак будет прикрывать его голову, как не тот, который Роланд
некогда отнял"; и проч. "Граф был не меньше учтив и человеколюбив, сколько
был храбр" и проч. - "Вследствие чего, дабы" и проч. (Это слишком
по-приказному и очень противно в устах такой женщины, которая, по описанию
Ариостову, была прекраснее Венеры.) - "Она (т. е. Ариостова комедия) из
числа самых вольных Аристофановых комедий". (Если пиеса Ариостова, то она не
может быть из числа Аристофановых пиес. Надлежало бы сказать: "Она
принадлежит к роду таких-то комедий" и проч.) Господин переводчик, конечно,
не осердится на рецензента за сие желание.
Примечания
Впервые опубликовано в "Московском журнале", 1791, июнь.
Стр. 101. ...тот, конечно, пожелает, чтобы г. переводчик выдал и следующие
части... - Переводчик Петр Молчанов в 1791 году издал только первую часть поэмы;
в 1793 году вышли еще две части.
... Позднее, когда учителя жали нам на прощанье руки, он все же посоветовал мне не обольщаться насчет моих математических познаний и ни в коем случае не проситься в технические войска. - В пехоту, в пехоту идите, - шепнул он мне, - это самый подходящий род войск для всех... вязальщиков метел. - И он в последний раз многозначительно, со скрытой нежностью, легонько щелкнул меня в натренированное темя...
Месяца через два, а может, и того меньше, я сидел на своем ранце в глубокой грязи одесского аэродрома и не отрывал глаз от человека, вязавшего метлы, первого живого вязальщика метел, которого я видел в жизни... Зима в тот год наступила рано, и над близким городом от горизонта до горизонта нависло серое и безнадежное небо. За палисадниками и черными заборами виднелись высокие мрачные здания. Там, где находилось невидимое отсюда Черное море, небо было еще более темное, почти иссиня-черное, и думалось, что сумерки и ночь надвигаются с востока. Где-то в глубине аэродрома, у мрачных ангаров, баки крылатых чудовищ до краев наполнялись бензином, затем чудовища откатывались назад и со злорадным радушием разверзали чрево, которое до отказа заполнялось людьми - серыми, усталыми и отчаявшимися солдатами; в глазах у них нельзя было прочесть ничего, кроме страха: Крым давно уже был окружен... Наш взвод оставался на аэродроме, вероятно, одним из последних, все молчали и зябко поеживались, несмотря на длинные шинели. Кое-кто искал выхода своему отчаянию в еде, другие, наперекор запрету, курили, прикрывая трубку ладонью, и осторожно, тоненькой струйкой, выпускали дым... У меня было достаточно времени, чтобы наблюдать за сидевшим у забора соседнего сада человеком, который вязал метлы. В диковинной русской фуражке, обросший бородой, он курил темно-коричневую трубку-коротышку, такую же толстую, как его нос. Его руки, работавшие спокойно, просто и размеренно, брали пучок веток, похожих на дрок, обрезали, перевязывали проволокой и, воткнув палку в пучок, закрепляли...
