Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастие, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится, - конечно, пока дело только в теории...
Коронат хотя не знал, что такое затеял друг его, однако принял такое же положение и глядел туда и сюда, смотря по оборотам головы Никаноровой. Наконец сей последни..
Подколесин. А когда он отпускал тебе ваксу, не спрашивал, для чего, мол, барину нужна такая вакса? Степан. Нет. Подколесин. Может быть, не гово..
Река священнейшая в мире, Кристальных вод царица, мать! Дерзну ли я на слабой лире Тебя, о Волга! величать, Богиней песни вдохновенный, Твоею славой удивленный? Дерзну ль игрою струн моих, Под шумом гордых волн твоих - Их тонкой пеной орошаясь, Прохладой в сердце освежаясь - Хвалить красу твоих брегов, Где грады, веси процветают, Поля волнистые сияют Под тению густых лесов, В которых древле раздавался Единый страшный рев зверей И эхом ввек не повторялся Любезный слуху глас людей, - Брегов, где прежде обитали _Орды Златыя_ племена; Где стрелы в воздухе свистали И где неверных знамена Нередко кровью обагрялись Святых, но слабых христиан; Где враны трупами питались Несчастных древних россиян; Но где теперь одной державы Народы в тишине живут И все одну богиню чтут, Богиню счастия и славы {*}, {* Писано в царствование Екатерины. (Прим. автора.)} Где в первый раз открыл я взор, Небесным светом озарился И чувством жизни насладился; Где птичек нежных громкий хор Воспел рождение младенца; Где я Природу полюбил, Ей первенцы души и сердца - Слезу, улыбку - посвятил И рос в веселии невинном, Как юный мирт в лесу пустынном? Дерзну ли петь, о мать река! Как ты, красуяся в теченье По злату чистого песка, Несешь земли благословенье {*} {* То есть суда с хлебом и с другими плодами земли. (Прим. автора.)} На сребряном хребте своем, Везде щедроты разливаешь, Везде страны обогащаешь В блистательном пути твоем; Как быстро плаватель бесстрашный Летит на парусных крылах Среди пучин стихии влажной, В твоих лазоревых зыбях, Хваля свой жребий, милость неба, Хваля благоприятный ветр, И как, прельщенный светом Феба, Со дна подъемлется осетр, Играет наверху с волнами, С твоими пенными буграми, И плесом рассекает их? Когда ж под тучами со гневом, С ужасным шумом, грозным ревом Начнешь кипеть в брегах своих, Как вихри воздух раздирают, Как громы с треском ударяют И молнии шипят в волнах, Когда пловцы, спастись не чая И к небу руки простирая, Хлад смерти чувствуют в сердцах, - Какая кисть дерзнет представить Великость зрелища сего? Какая песнь возможет славить Ужасность гнева твоего?.. Едва и сам я в летах нежных, Во цвете радостной весны, Не кончил дней в водах мятежных Твоей, о Волга! глубины. Уже без ветрил, без кормила По безднам буря нас носила; Гребец от страха цепенел; Уже зияла хлябь под нами Своими пенными устами; Надежды луч в душах бледнел; Уже я с жизнию прощался, С ее прекрасною зарей; В тоске слезами обливался И ждал погибели своей... Но вдруг творец изрек _спасенье_ - Утихло бурное волненье, И брег с улыбкой нам предстал. Какой восторг! какая радость! Я землю страстно лобызал И чувствовал всю жизни сладость. Сколь ты в величии своем, О Волга! яростна, ужасна, Столь в благости мила, прекрасна: Ты образ божий в мире сем!
Теки, Россию украшая; Шуми, священная река, Свою великость прославляя, Доколе времени рука Не истощит твоей пучины... Увы! сей горестной судьбины И ты не можешь избежать: _И ты должна свой век скончать_! Но прежде многие народы Истлеют, превратятся в прах, И блеск цветущия Природы Померкнет на твоих брегах {*}.
1793
{* Мысль, что Природа старается, есть не только пиитическая мысль,
самые философы и натуралисты не отвергают ее. (Прим. автора.)}
МОЛИТВА О ДОЖДЕ
Мать любезная, природа! От лазоревого свода Дождь шумящий ниспошли Оросить лицо земли!
Всё томится, унывает; Зелень в поле увядает; Сохнет травка и цветок - Неясный ландыш, василек Пылью серою покрыты - Не питает их роса... Дети матерью забыты!
Солнце жжет, палит леса. Птички в рощах замолчали; Ищут только холодка. Ручейки журчать престали; Истощилася река. Агнец пищи не находит: Черен холм и черен дол. Конь в степи печально бродит; Тощ и слаб ревущий вол.
Ах! Такой ли ждал награды Земледелец за труды? Гибнут все его плоды!.. В горькой части без отрады
Он терзается тоской За себя, за чад страдает И блестящею слезой Хлеб иссохший орошает. Дети плачут вместе с ним; Игры все немилы им!
Мать любезная, Природа! От лазоревого свода Дождь шумящий ниспошли Оросить лицо земли!
Ах! доселе ты внимала Крику слабого птенца И в печалях утешала Наши томные сердца. Неужель теперь забудешь В нужде, в скорби чад своих?
Неужель теперь не будешь Нежной матерью для них? - Нет, тобою оживятся Наши мертвые поля; Вновь украсится земля, Песни в рощи возвратятся, Благодарный фимиам Воскурится к небесам!
1793
К ОТЕЧЕСТВУ
Цвети, отечество святое, Сынам любезное, драгое! Мы все боготворим тебя И в жертву принести себя Для пользы твоея готовы. Ах! смерть ничто, когда оковы И стыд грозят твоим сынам! Так древле Кодры умирали, Так Леониды погибали В пример героям и друзьям. Союз родства и узы крови Не так священны для сердец, Как свят закон твоей любови. Оставит милых чад отец, И сын родителя забудет, Спеша отечеству служить; Умрет он, но потомство будет Героя полубогом чтить.
1793
* * *
Весело в поле работать: Будьте прилежны, друзья! Класы златые ссекайте Махом блестящей косы!
Солнце сияет над нами; Птицы в кусточках поют. Весело в поле работать: Будьте прилежны, друзья!
Скоро настанет и вечер; Вечер для отдыха дан. Пользуйтесь часом работы, Пользуйтесь временем дня!
Весело в поле работать: Будьте прилежны, друзья! Класы златые ссекайте Махом блестящей косы!
Звери работы не знают, Птицы живут без труда; Люди не звери, не птицы - Люди работой живут.
1793
Примечания
К ОТЕЧЕСТВУ. Входило в состав утопической повести "Афинская жизнь".
Кодр - мифический царь Аттики, пожертвовавший собой ради блага отечества.
Леонид - спартанский царь, покрывший себя неувядаемой славой в битве при
Фермопилах (48 г. до н. э.), с тремястами воинов защищая горный проход от
армии персов.
..... Не успел я опомниться, как Гриша молотил уже меня кулаками, продолжая реветь громче прежнего. Вместо того, чтоб взять за правило: не дразнить ребенка, способного приходить в такое исступление, — это сделалось любимой забавой. Вина непростительная! Непрерывный ряд таких увеселительных сцен продолжался почти до шестилетнего возраста бедного Гриши. Изобретательность в содержании их была неистощима! Одним из самых употребительных был следующий фарс: коверкая лицо и язык на немецкий лад, в чем я был большой искусник, я прикидывался немцем и весьма серьезно и долго уверял, что я колонист из Сарепты, когда мы жили еще в деревне, или булочник Дромер, когда мы уже переехали на житье в Москву. Ребенок, озадаченный таким превращением, обыкновенно начинал смехом и словами: "Нет, вы не немец, вы отесинька". Неутомимое продолжение фарса доводило его до слез, и, наконец, он выходил из себя. Последняя проделка в этом роде, когда Грише было уже около шести лет, наконец, вразумила меня. Гриша, выведенный из терпения моими убедительными доказательствами, что я немец Дромер, дал мне полновесную пощечину, примолвя: "а когда вы не отесинька, то как смеете лежать на его постели?" Туман слетел с моих глаз, и хотя я хорошо понимал, что Степан Михайлович 1780-х годов невозможен в 1840-х, что пылкость души, проникнутой образованием и семейной любовью, есть живописный источник всего прекрасного, благородного и высокого, но испугался, однако, за последствия, которым может подвергнуть молодого человека такая горячность. Кончилась забава, перестали дразнить Гришу и свои и чужие, отдохнуло мое бедное дитя. Разумеется, природная вспыльчивость оставалась, но, не раздражаемая более, уже не проявлялась в прежних безумных выходках. Так шли дела, пока наступило время отдать Гришу в Училище правоведения, только что открытое в Петербурге. Я всегда не любил этот не русский город, весь состоящий из казарм и присутственных мест, из солдат и чиновников; еще более не любил его воспитательные и учебные заведения; но необходимость доставить сыновьям практическое, служебное направление и выгодную дорогу по службе — решила меня на эту жертву...
